Вигдис Хьорт и искусство возвращения: как роман «Повторение» заставляет нас заново пережить юность
Есть такая норвежская поговорка, неофициальная, конечно: зима это время, когда ты видишь свою руку перед лицом, но не можешь понять, твоя ли она. Примерно так начинается новый роман Вигдис Хьорт «Повторение», который только что вышел в английском переводе и уже успел наделать шума в литературных кругах.
Я прочитал эту книгу за два вечера. Не потому, что она короткая (хотя, справедливости ради, она не огромная), а потому что она из тех, которые вцепляются в тебя мертвой хваткой и не отпускают, пока не перевернешь последнюю страницу. А потом еще неделю ходишь и ловишь себя на мысли: а что, собственно, со мной случилось?
Темнота, в которой видно всё
Сюжет, если его пересказывать сухим языком аннотации, до смешного прост. Норвежская писательница средних лет идет на концерт в Осло. Вместо того чтобы слушать музыку, она наблюдает за семьей, сидящей рядом. Мать, которая контролирует. Дочь, которая дуется. Отец, который пассивен и слегка испуган. И вдруг щелчок. Воспоминания, которые были скрыты десятилетиями, вырываются наружу. Она снова шестнадцать. Она снова воюет с матерью. Она снова пытается понять, что происходит с ее телом, с ее желаниями, с ее семьей.
Хьорт пишет так, что норвежская зимняя тьма становится не просто фоном, а полноценным персонажем. «Темнота была настолько полной, что ты не видел своей руки, даже когда подносил ее к лицу«, — повторяет рассказчица несколько раз в начале. И это не просто красивая метафора. Это ключ ко всей книге. Потому что «Повторение» это как раз про то, как мы перестаем видеть то, что у нас перед носом. И про тот момент, когда вдруг мы прозреваем.
Запах страха
Самое сильное в романе это, пожалуй, телесность памяти. Хьорт удивительно точно передает, как воспоминания живут не в голове, а в коже, в запахах, в мурашках. Вот мать подходит слишком близко, чтобы проверить, не пахнет ли от дочери сигаретами или «чем-то еще». А дочь чувствует не обвинения матери, а ее страх. «Этот особый запах страха», — пишет Хьорт. И ты вдруг понимаешь, что тоже помнишь этот запах. Даже если никогда не мог его описать.
Шестнадцать лет это, оказывается, возраст, когда война с родителями достигает апогея. Комендантский час, ложь, взаимная тревога, которая не выражается словами, но витает в воздухе, как озон перед грозой. Мать боится беременности, наркотиков, «дурного влияния» старших подруг. Дочь боится… всего. Своей новизны, своей пробуждающейся сексуальности, своей отдельности от семьи, которая одновременно душит и является единственным убежищем.
Ирония первого раза
Отдельный восторг у меня вызвало то, как Хьорт описывает сексуальное пробуждение. Без слащавости, без подростковой порнографии, но с той самой иронией, которая доступна только женщине, пережившей это и оглядывающейся назад с высоты прожитых лет.
Героиня замечает, что у подруги, которая только что «поцеловалась языком» за автобусной остановкой с мальчиком, волосы стали «внезапно гораздо более блестящими». Она удивляется тому, что старшеклассники, занявшись сексом, могут «пойти спать, а утром проснуться, позавтракать и отправиться в колледж, как будто это совершенно нормальное поведение». Как будто мир не перевернулся!
А когда она сама пытается потерять девственность с мальчиком по имени Финн, и у Финна ничего не получается (ну, бывает), они возвращаются на вечеринку. Подруги смотрят на нее с «торжественными и серьезными» лицами. А Финн, «гордый как павлин», шепчет: «Теперь я сделал из тебя женщину».
«И вот так, заключает рассказчица, — я стала женщиной«.
Это же гениально. В двух абзацах вся нелепость, вся условность, весь театр, которым мы обставляем взросление. И одновременно та самая правда, которую мы прячем за этим театром.
Скандинавская проза: между Эрно и Фоссе
Критики уже сравнили Хьорт с Анни Эрно той же феминистской прямотой, тем же бесстрашием в обращении с автобиографическим материалом. И с Хавьером Мариасом за психическую точность, с которой она препарирует семейные механизмы. И даже с Юном Фоссе, другим норвежцем, за эти ее повторы, за эту лиричность, которая пробивается сквозь скупой скандинавский синтаксис.
И действительно, в «Повторении» есть та самая магия, когда простые слова, расставленные в простом порядке, вдруг начинают светиться изнутри. Хьорт не объясняет, не морализирует. Она просто показывает. И от этого показа sometimes становится не по себе.
Секрет, который вы уже знаете
Я не буду раскрывать главную тайну романа, ту самую, что движет семейной тревогой и делает войну матери и дочери не просто подростковым бунтом. Скажу только, что Хьорт, кажется, и не пытается сделать из этого сюрприз. Она хочет, чтобы читатель догадался раньше, чем рассказчица. Потому что суть не в том, чтобы удивить. Суть в том, чтобы признать.
«Нет ничего нового под солнцем«, как бы говорит нам Хьорт. Ты уже прожила гораздо больше, чем можешь понять. И «все, что ты хочешь забыть, вернется к тебе». Обязательно вернется. Вопрос только когда и в каком обличье.
Как литературный продюсер, я не могу не заметить, насколько точно выстроен этот роман с точки зрения композиции. Хьорт делает то, что мы советуем всем авторам мемуарной прозы: она находит конкретную сцену-триггер (концерт, случайно увиденная семья) и разматывает оттуда всю историю. Она не пытается объять необъятное: она берет один день, один вечер, одно воспоминание, и через это показывает всю жизнь.
И еще одна важная вещь: дистанция. Хьорт пишет о себе шестнадцатилетней с любовью и иронией, с нежностью и беспощадностью одновременно. Она не судит ту девочку, но и не оправдывает ее. Она просто дает ей место в тексте. И это, пожалуй, самое сложное в автобиографическом письме: найти ту самую интонацию, где правда не превращается в самобичевание, а воспоминание в самолюбование.
«Повторение» Вигдис Хьорт книга о том, что мы никогда не бываем готовы к своему прошлому. Оно всегда настигает нас врасплох, в самый неподходящий момент: на концерте, в зимних сумерках, за чашкой кофе. И когда это происходит, мы снова становимся шестнадцатилетними: испуганными, голодными и живыми.
Прочитайте этот роман. Особенно если вам кажется, что ваше детство давно переварено и упаковано в архив. Хьорт доказывает: архив горит. И пепел стучит в сердце.
